ГлавнаяИсторияБараба - страна диковинная → Бараба - страна диковинная. Глава 16

Бараба - страна диковинная. Глава 16

Глава 16

БЕЗ МЕЖИ - НЕ ВОТЧИНА, БЕЗ БОЛОТА - НЕ БАРАБА!

Барабинская природа живет вроде как нараскоряку - и с водным обличьем расстаться не может, и осухопутиться насовсем не решается. Такую перешатную судьбину нагадали ей, будто сговорившись, история прошлая и климат нынешний. Все они никак меж собой не разберутся - какой Барабе быть.

Приступят мочливые годы и наполняются все барабинские водоемы выше краев. Озерной площади прибавляется в несколько раз. При сытой воде даже сухие окрестные земли на гривных макушках становятся волглыми. Недаром на такой крайний случай хранит барабинская степная растительность десятками лет в почве живые тростниковые корневища. Они - память о прошлом увлажнении и задел на новое мокрогодье. С таким припасом - хоть всю Барабу с верхом зальет, грива лысой не останется. Будет настойчиво зеленеть без бездельного перерыва. Влаголетье в Барабе не реже, чем раз в 11 лет случается. Тоже и засушье. Накатит несколько сухих лет подряд и старается барабинская земля, где только можно, воду с себя стряхнуть. Тростник и прочие мокророслые травы отступают или прячутся наглухо в почву. Оглянуться не успеешь — уж кудрявится на бывшем водяном месте разноцветный луг. Иной барабинец-старожил, прогуливаясь с тобой посуху, нет-нет и вспомнит, как по этому самому месту в лодке проплывал. От такой природной скоропляски получилась мало-помалу между двумя супротивными стихиями особая промежуточная полоса, можно сказать - межа. Природа на той меже, туда-сюда приспособленная, сразу двум господам служит. Старается и воде, и суше поровну угодить, там и сям свойской быть.

Много лет российским недорослям в ум долбили, что обоякость -самое что ни на есть дурное свойство. Надо, якобы, жить односкатным. Так духовным наставникам было удобней надзирать за людьми - все, что на тебя выльют, в одну сторону стекает. Ловчей сток ловить на проверку. А приглядись вокруг. Крыша дома твоего - и та двускатная. Вот и человек однобокий - хорош, только если мир навытяжку по стойке смирно стоит. А где ты в природе такое видел? Белый свет всегда качается и везде, где переменчивость, - образуется межа. Если бы ее изначально в природе не было, люди бы придумали. Без межи не углядеть и не разгадать природного порядка. Сама жизнь в Солнечной системе не где попало, а как раз посередке планетного ряда случилась -от солнышка огневого подальше и к космосу ледяному не близко.

На Земной планете жизнь угнездилась тоже не где иначе, как в самой пограничности. Гуще всего у берега океанского, где вода, суша и воздух лбами столкнулись, да еще в почве, где соседствуют воздух и твердая порода. Стало быть, межа всему голова. Она и от человека соответственного уваженья требует. Оглянись в историю отечества своего. Государственных уделов в древности было, что веснушек у конопатого - не грех и запутаться, а каждый от всякого отличали. Главным средством различенья была межа. Без нее иной вотчины и не разглядеть было, не то что измерить. Межи да грани держали людей в брани. Князья друг дружку чуть не два раза на день воевать ходили. Самые свирепые стычки возникали не за стольный град, а из-за какой-нибудь ничтожной пограничной полоски земли. Как же - ведь без межи - не вотчина, а без вотчины - и не князь.

У крестьянского сословия на меже между наделами тоже нередко драки случались - на предмет чья землица. Какой-нибудь землемер по винной части намеряет коряво полоски для пахоты, разбирайся потом с топором, где чей надел. Чтоб совсем худого не случалось, завели российские хлебопашцы немудреный обычай. Как придет время пахать, сходились две деревни скопом на договорной меже. Каждая община выдавала супротивной стороне по парнишке лет 12 - покрепче. Раскладывали их на меже телешом и каждая деревня секла чужого нещадно, до крови, поколе не запомнит бедолага на всю жизнь межи этой горькой, где муку принял. Потом парнишек сеченых возвращали с уваженьем по домам. С тех пор, ежели случалась какая стычка из-за межи, эти два мужичка, в детстве поротые, были заглавными рассудителями между спорщиками. Их слово всегда было верхнее. Хочешь что на всю жизнь запомнить - испытай народное средство.

Коли уж у людей граница в чести, так в природе подавно, от вечной тяжбы меж водой и сушей произошла межа приметная. А величают ее попросту - болотом. В неугомонном барабинском климате, при бессточности и засолении страны, болото с его обояким нравом - самое подходящее угодье. Вот их в Барабе несметное количество - 3,5 миллиона гектаров. Во всех европах-азиях другого такого болотистого места не сыскать. В целом Бараба на треть заболочена, да везде по-разному. На лесном барабинском севере болот - 3,5 миллиона гектаров, в лесостепье - только 373 тысячи, в степной части - всего-то 74 тысячи гектаров. А чтоб совсем без болота? Такого в Барабе не бывает! Каких только мокронизменных земель в стране диковинной нет! Глаза разбегаются, а ноги вязнут. Нет такого болота на тысячи верст кругом, чтобы в Барабе не отметилось. Сошлись тут болота моховые и травяные, лесные и соленые. Ежели с другого мостка взглянуть, есть в Барабе болота низинные, которые в заливаемых низинах улеглись, и верховые, что на высоких водораздельных местах нашли себе подходящую ямку. По рожденью имеются болота водоемные, на месте озера издыхающего, и суходольные, взрощенные на верховодке, то есть дождевой воде, которая на глинистом водоупоре в почве столбняком стоит. Еще уживаются в Барабе болота старые, что уже на ладан дышат, и молодые, которые только жизнь начинают, неизвестно, чем кончат. Однако большинство барабинских болот - в самом соку.

Ну, коли затеяли болота глядеть, надевай сапоги с голенищами по шею и айда примерять на себя природный порядок, которому болота, как солдат генералу, подчиняются. А порядок требует прежде всего -начать с начала. Начало же болотное надо искать на барабинских северах. Там, на краю Васюганских темных урманов колышутся зыбучей дрожью, ожидаючи глупой добычи, непроходимые страшные трясины, по барабинскому разуменью - аллапы.

Аллапы - болота хитрющие. Не сумеешь сразу разгадать их породу - другие будут гадать, которые не увязли. Сверху глянешь на аллап -стелется перед тобой добротный ковер из травяных ошметков, склеенных липкой глиной. Поверху ковер еще украшен нежной опушкой из зеленого мха. Над ним трава беззаботно шелестит. С виду твердо. А ступишь - ковер прогнется да и провалится вместе с тобой неведомо куда. Тогда непременно догадаешься, что под аллаповым ковром твердой земли нет. Расстелен ковер прямо на воде, которой глубины - метра полтора, а под ней густая тягучая няша. Она, свою жертву засосав, уже не отпускает. Чистая вода среди аллапа встречается редко, мелкими мочажинками, там, где в ковре есть нечаянные дырки. Аллапы никогда не пересыхают, помнят, что когда-то были полноводным озером. Теперь им только и остается пялиться в небо мочажинными мутными глазами, ожидаючи, пока закроет их мхом непреклонная барабинская судьба. Однако, скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Испаренье в этих местах слабое, жары почти не бывает.

Долго еще бывшее озеро будет за жизнь цепляться в аллаповом обличье. Воды в аллапах так много, что отсюда проистекают все заглавные барабинские реки: Тара да Омь, Тартас и другие. Видать, водой они сыты, коли хватает им ее, чтоб разнести по всей Барабе. Аллап уже не озеро, да еще и не болото, а дитя болотное. Ему, чтоб матерым болотом стать, надо долгую жизнь прожить, дольше нашей.

Настоящие низинные болота из аллапов получаются только через 5-7 тысяч лет. Таких много. Это они барабинские севера почти сплошной затейливой вязью покрывают. Будто кружева расстелены. Едва водоразделы видны. Няши в таких болотах уже нет, а есть плотный залежалый торф. Его за протяжную болотную жизнь накапливается метра 2-3. Отпавшей умирающей траве деваться некуда. В болоте холодно, едкого кислорода мало. Поэтому почти не разлагается мертвая растительность, а ложится сама на себя из года в год. Мох, которого тут много, тоже к разложенью не расположен. Слишком много в нем дубильных веществ. Недаром его хозяйки на зиму между рамами кладут - воду впитывать, чтоб окна не потели, не замерзали.

Кроме мхов в низинных болотах другой растительности хватает: осоки, сабельника, хвоща... Мхи болотную поверхность устилают сплошь, а осоки только на кочках бороденкой торчат. Они своей дерновиной эти кочки и образуют. Их на каждом болотном гектаре тысяч по 10 понатыкано. Из-за них болото будто рытвинами изрыто вглубь, от кочечных верхушек сантиметров на 20. По таким чертороинам человеку прыгать - сущее наказанье. Ноги с мшистых кочек соскальзывают, руки об острые осочьи стебли режутся до крови, да еще комары поедом едят. Мочажины между кочками - комариные ясли. Часок покланяешься кочкарнику, начешешься вдосталь - тут и догадаешься, что жить на болоте хоть и тихо, но лихо.

Всякий избыток и человеку, и природе во вред. Вот осока, разросшись от избытка сил, так заполонит болотное пространство, что уж ни один новый куст без спросу тут не приткнется. Кочки становятся широкими, плотными, между собой сближаются, мочажин почти не остается, негде воде стоять. Вот тут-то и заявляются на болото жданные гости древесного роду-племени: березки да ивы. Болото остается болотом, только названье ему в Сибири уже другое - согра.

Согра имеет вид задохлого лесочка. Стволики березовые тоненько вверх тянутся, будто из последних силенок хотят шею из болота высунуть. От такого напряга каждая березка в свой срок умрет. Потом еще несколько лет постоит на месте свечечкой поминальной да и падет гнилым валежником под ноги оставшимся в живых. Ивы недорослые, березовые подружки, те и вовсе пластаются по болоту полуметровой щетиной. Какие-никакие деревца в согре, а торф от них наполовину древесный. Согра в Сибири - не диковина, да и не пустое место - тоже в барабинскую красоту свой вклад вносит.

Верховые болота в Барабе сидят бородавками на водоразделах. Произошли они из тех древних озер, что цеплялись за жизнь между сходящимися двумя прирусловыми валами соседних речек. Остатки таких озерков по сю пору есть, а вокруг них сложилось особое болотное угодье по прозванью рям. Он возникает, когда озерная впадина зарастает белым мхом-сфагнумом вперемежку с тростником. Человеку несведущему весь сфагнум кажется на одно лицо, хоть и красивое. А дотошные ботаники среди сфагнума различают десятки видов. Растут сфагнумы сотни, а то тысячи лет и все слоями, друг по дружке. От долгого лежания образуется толстая мягкая перина, толщиной метров до 5. Сверху, над мертвым мхом, произрастает живой мох, да еще вечнозеленые кустарнички с древесными коротенькими стволиками. Вот багульник духовитый, от которого непривычный человек за полчаса очмуреет до головокруженья и тошноты. Много Кассандры, ледума, андромеды. А есть еще главное рямово богатство -знаменитые ягодные кустарнички. В рям ходят с большой корзиной за клюквой, брусникой, морошкой. Рям болото и моховое, и лесное, и травяное одновременно. Лес тут необычный — березки карликовые, растут под грибом-подберезовиком; ивы в траве прячутся; сосенки хилые друг к дружке близко подойти боятся. Хоть и неказисты - от силы 8 сантиметров в поперечнике, б метров высотой, а все - диковина. Других сосен в ба-рабинском лесостепье нет. Разве что человечьей рукой посажены.

Всем своим обличьем барабинский рям похож на мамку свою - северную лесотундру. Да уж больно далеко от матери на юг убежал. Такого дива, чтоб тундра на 50-й параллели росла, нигде, кроме как в Барабе, не увидишь. Остался рям на память от прежних времен, когда ледниковым сквозняком сильно с севера тянуло. Нынче в Барабе в сравнении с теми временами - теплынь, но она рямам не помеха. Живут, не чахнут. Только отгородились от остального барабинского мира тройным забором: болотом кочкарным, за ним согрой, а еще дальше - тростниковым займищем. Внутри же самого ряма в сухую погоду и ног не замочишь. Кочки тут совсем плоские, шириной больше метра. Прогалины между ними мелкие. В них-то и сидят кустарнички ягодные, пополам с людишками, что на ягоду падки.

Под живым покровом лежит тремя торфяными слоями мертвый сфагнум. Верхний метровый слой сложен сфагнумом красным и весь пронизан живыми травяными корнями. Второй слой - тоже метровый, состоит из слежалого сфагнума вперемежку с тростниковым, осоковым и березовым торфом. Самый придонный полутораметровый торфяной слой почти не содержит сфагнума, одни тростниковые остатки. К краю ряма этот нижний слой становится толще. Вся торфяная перина имеет под собой твердую подложку из глины, сверху черной от сульфидного железа, снизу сизой от железа закисного (по-научному - глея).

В слоистом пироге вся рямова жизнь летописью записана. Видно по донной глине, что было тут озеро да умерло; что умирало оно долгой медленной смертью. Присмотришься пристально к слоям и догадаешься, как душили озеро по очереди тугими объятьями болото осоковое, потом лесное, затем тростниковое. Однако, как ни старались, победа не им досталась, а сфагнуму. Не мрет, не млеет, растет себе упрямо. Вбок некуда, так он вверх прет. Вот и напуклился рям над окрестным займищем метра на 2, будто гриб-боровик. В середине - толстая ножка, по краям шляпка нависает. Сфагнум потому такой живучий, что хитрый. В дождливую пору он в себя воду насосом тянет и хранит долго, сколько сможет. Никакая чужая трава сюда по мокрости не сунется. Когда сухо, сфагнум сверху бумагой шелестит. Тут и искры довольно, чтоб сам заполыхал. Нет такого ряма, чтоб не горел многократно. Однако и страшную огневую напасть переживает рям без погибели. Не даром живые корни в мокрый торф упрятаны. Из них вскорости нарастет новое зеленое убранство и опять приобретет дряхлый от старости рям моложавое обличье. Не будь человека, рямы бы еще веками бодрились. Досадил им Бог неугодно, создав озорное двуногое дитя под названием - люди. Не дают они старику-ряму спокойно век коротать. Жгут рямы по нескольку раз в лето, швыряя спички где попало. Древесные кроны после второго-третьего пожара в одно лето сгорают дотла. После этого почву ничто уж не притеняет. Без древесного надзора разрастаются пуще прежнего кустарнички и выпихивают потихонечку сфагнум из ряма вон. Ведут себя, как та свинья под дубом, что корни рыла, а желуди есть хотела. Что толку разрастаться-то? Без сосны, без сфагнума не будет жизни тундровым кустарничкам. Ну, с них какой спрос? Им Бог разума не дал. А человек-то? Неразумной своей разумностью последней клюквы Барабу лишает. Клюква - редкостное наследство, которое ушедшая тундра по забывчивости Барабе оставила. Да, видать, без толку. Придется вскорости в рям ходить не по клюкву-морошку, а по груши-яблоки, потому что без витаминов никак нельзя.

Рямов в Барабе - не один десяток. В северной барабинской части их побольше, к середине страны - поменьше, зато каждый на счету. Самый из всех богатырь - Большой Убинский рям. Он на 1407 гектар раскинулся. Был и Гуськовский немал (875 гектар), да почти весь вышел. Другие: Мошинский возле Каинска, Верх-Каргатский, Шерстобитовский недалече от Чулыма, Индерский по дороге на Довольное село - все невелички -гектаров от 100 до 400. А есть совсем лилипуты -по 4-5 гектаров.

Ряму Гуськовскому едва вечную память не спели. Позарились на его торф пришлые люди из-за границы. Спору нет, торфяное добро людям полезно. Не грех и попользоваться, если природе без вреда. Из торфа вытапливают масло - шпалы пропитывать, технические спирты, всякие смолы, парафин, воск. Однако надо кому-то и посчитать -покроет ли грех сиюминутного прибытка потерю, что назад не воротишь? Про ягоду - разговору нет. Иноземную завезем, мороженую. Да вот мох в крестьянском хозяйстве тоже не лишний. Озера от мха чистыми стоят, вода в них не загнивает. Бревенчатая изба, переложенная мхом, дольше стоит. А пустая яма вместо ряма - будто природа с вытекшим глазом. Знамо дело, выучили: "Торф полезен, лежит зря, рямов много". Текут слюни-то, не остановишь. А то невдомек, что только на северной барабинской окраине торфом можно без греха пользоваться. Благо его там избыток. Да ведь не пролезешь туда с землеройной техникой, а зуд добычливости так и понуждает чесаться. Ну, и пошли в Гуськовский рям по шерсть, а воротились - стрижеными. Торф вывезли, легкие денежки профукали, а барабинским детишкам оставлена на потеху гнилая ямища. Подрастут - будет куда обидные плевки складывать. Меж тем торфу в Барабе и без рямов миллионы тонн. Каравай-то шире людского рта, а все кусочничаем по дурной нищей привычке.

Рям - болото примечательное, да не он в Барабе хозяин. В этой стране царствуют болота безкочкарные, сплошняком заросшие жестколистной трехметровой травой. Барабинцы этим болотам приговорили названье - займище. Москва не разом строилась, и займище не в одночасье на свет появляется, а потихоньку. По молодости прозывается оно ределей.

Ределя получается из мелкого озерка, где дно из-под ног плавно уходит и прямо в озере прорастает тростником. Эта земноводная заросль и называется ределей. Для водоплавающей птицы тут рай. Тростник ли, светлуха — скроют от всякого врага и птенцов-маломерок, и взрослую птицу. Сытного корма тьма-тьмущая. Меж травяных сгустков остаются водяные зеркальца - есть где птичьим малышам порезвиться, крылышки в безопасности отрастить, накопить силенок для дальнего осеннего перелета. В ределях гага по вечерней зоре стонет, гуси из конца в конец перекликаются, выпь-невидимка тяжко вздыхает, притомившись навытяжку стоять. Уток в ределе столько, что ежели только названья одни перечислить - бумаги не хватит. А еще куликов видимо-невидимо, и всяк свое болото хвалит. От этого такой гомон стоит, что и себя не услышать, не то, что соседей. Один выход - кричать громче.

Рано или поздно скучиваются тростниковые корневища, срастаются так, что воде места не остается. Тогда и становится ределя займищем. Бывает, однако, что займище нарождается другим путем - из лабзы.

Лабза складывается из тростниковых стеблей и листьев, когда они на воду ложатся и плавают слежалым пластом. Одним краем лабза лежит свободно, другим о бережок опирается, за него цепляется. Не спеша собирает лабза на себя пыль и ею вся склеивается. Ветки, ветряной всякий мусор, что шалая вода по озеру носит, скопидомно лабза собирает. Отгнившие ошметки, не распавшись до конца, падают в воду и бултыхаются полужидкой няшей между лабзиной подошвой и озерным дном до тех пор, пока всю промежность не заполонят до упору. Лабза, разрастаясь вширь, стягивает озеро тугим обручем, покуда не придушит совсем. Старая лабза под ногой пружинит. Дальше ей одна судьба-стать обширным займищем.

Займище в Барабе - самое привычное угодье. Без него Барабу и не представить. Куда не пойдешь - займища не минуешь. Не кот наплакал- 415 тысяч гектаров щетинится тростником или светлухой по всей Барабе. Летом займище зеленое, осенью - желтое, зимой буреет. Так и стоит на корню до весны, делает вид, что все еще лето. Хорошего от этого мало. Долговязая старая трава мешает проклюнуться молодым росткам. Скотине на корм ее тоже не употребишь - переваривается плохо. Заглотит коровушка такую хворостину ртом, а она уж с другого конца напролет обратно лезет. Вот и нашли местные земледельцы выход: стали по весне огневые палы в займище пускать. Почве от золы -удобре-нье. На освободившемся месте от живых корневищ быстро отрастают вверх новые зеленые листья, сочные, мягкие, съедобные. Из них получается добротное сено, не хуже, чем от сеяных трав. Молодой тростник и на силос годится. Коровы за доброе подношенье щедро расплачиваются молоком и мясом. Можно и по-другому тростником распорядиться. Ежели весь его, что в Барабе есть, скосить и стогом поставить, то получится 5-7 миллионов тонн травяного добра каждый год. Из него можно 500-600 тысяч тонн бумаги изготовить, можно его в плиты спрессовать, в строительное дело пустить, можно брусочки напилить, чтобы печку топить, подстилка скотине добрая получается. Одним словом, тростник да светлуха - человеку не в убыток.

Займище травяным разнообразьем не богато, зато числом и массой берет. Плотность жизни тут больше, чем где бы то ни было в Барабе. Мелкой живности не сосчитать. Весь ил, что на травяной подошве лежит, дырками истыкан. Это личинки мушиные почву источили. Жуками полуводными займище кишмя кишит. Соответственно, птицы - несметное количество. Недаром барабинские люди раньше водоплавающую домашнюю птицу не держали, хоть и жили при воде. Куда ее, домашнюю, коли еще в 30-е годы нынешнего века заготовляли 2 миллиона штук утиной да гусиной дичи, стало быть - 15-20 тысяч центнеров мяса. Со временем беспорядка в природе от людского внимания стало столько, что прекратило займище мясом и пером с людьми делиться. В 50-е годы еще по 70-80 тысяч штук дичи добывали. Теперь гуси в Барабе все больше домашние ходят, иные даже с портфелем.

В займищной почве в отличие от других болот появляется соль. Чем дальше на юг, тем ее больше. Тростник и светлуха ее не любят, место свое камышу уступают. Там, где соли накапливается больше положенного, и этот сдается. Соль выступает на поверхность и образуется болото -не болото, луг — не луг, а солончак. Это угодье особого рассказа достойно.

Глава 17

КАК ОДИН ГЕНЕРАЛ ТРИДЦАТЬ ТЫСЯЧ МУЖИКОВ ПРОКОРМИЛ

Всем известно, что один российский мужик способен двух генералов прокормить и обустроить. А вот бывало и наоборот. Как раз в Барабе. Жил-был в Петербурге генерал царский по фамилии Жилинский, по имени Иосиф, а по отчеству Ипполитович. Были у него усы знаменитые и орденов - полна грудь. Все как генералу полагается. То ли сам загорелся, то ли приказ такой вышел, а только отправился этот генерал в Барабу служить, забытую страну обустраивать. Заданье ему было такое: поскорей освоить бесхозное придорожье вдоль нового железного пути из России в Сибирь. Чтоб не волки хвостом, а людишки платочком махали проходящему поезду, а заодно кормили-поили пассажиров, подкручивали гайки на рельсах и исправно справляли прочие дорожные надобности.

Генерал попался старательный, образованный да еще, откуда ни возьмись, честный. Так за дело взялся, будто ему век России не видать, в Барабе детей-внуков растить. Иных оголтелых борцов за свободу силком ссылали в края пропащие. А этот сам, по доброй воле, да еще под старость, залез на 10 лет в болотную глухомань. Работал как вол, да еще светлую мечту имел - превратить кусочек заплесневелой земли в благодатный и ухоженный край. По такому генералу и сегодня жизнь строить - не грех. Потому запомни первую заповедь от генерала Жи-линского: прежде чем затевать какое дело, надобно светлую мечту иметь. Без нее, как без фонаря, будешь брести в темноте, наощупь. Либо лоб расшибешь, либо стену, что хрупче окажется.

Однако мечта - мечтой, а к ней еще добротные знанья нужны. Без ума не бывает промысла, а без наук - как без рук. Это вторая заповедь. Был Иосиф Жилинский - не простой генерал, а еще мелиоратор ученый. Он науку про землеустройство еще в академиях лучше всех превзошел. И поработал на своем веку немало по этому делу: и в Полесье, и в Колхиде. Он не просто знал, как болото осушить, степь обводнить, дорогу проложить, мост поставить, а умел природу душой прочувствовать, так свои знанья приложить, чтоб ей, голубушке, постелить вдоль, а не поперек.

Этот генерал, прежде чем рыть канаву, все вызнал про землю копаемую: сколько в ней воды, какие-такие свойства тамошняя почва имеет, что на ней растет и отчего, какая саранча прыгает, почему такая, а не эдакая? Все это не от пустого интереса, для перевода чернил, а чтоб не допустить промашки какой с природой. По растениям или саранче можно знающему человеку догадаться, как земляная порода будет себя вести под лопатой, какой из нее получится канал, долго ли простоит без ремонта, не заилится ли глиной замученной, не зарастет ли буйной травой, не попрет ли голимая соль на поверхность. Все это заранее знать следует. Потом уж ставить мужика с лопатой по колено в гнилую воду на комаров. Ну, конечно, если жалеть мужика больше, чем лопату. А без умственного перевясла любой веник рассыплется. Так не раз бывало, да не у Жилинского. Этот природу пас сторожко, все свои действия с ней по часам сверял. Потому третья заповедь такая: надобности свои человечьи соизмеряй с природой, чтоб совать ключик в замочек, а не в иное какое дурное отверстие. Иначе начнешь гладью, да кончишь гадью. И поделом!

Еще надобно, умственные кудри завивая, не забыть дело-то само сделать. И тут не подкачал Жилинский. Недаром был обозначен генералом. Все у него шло с напором, без промедленья, по-военному. В первый же годок, как прикатил в Барабу, уже через 2 месяца во всем разобрался и хоть всего 6 верст, а первый каналишко вырыл! Вот и четвертая заповедь. Мечта - она, как семечко, его в первый же год надо посеять, иначе всхожесть потеряет. Вот и поспешал генерал, но не для пыли в глаза, а чтоб поскорее набраться первого опыта на пользу общего дела. Пробная доля досталась Кошкобинскому болоту, что лежит рядом с сельцом Карган. Это местечко Жилинский потому облюбовал для своих опытов, что тут всякие-разные болота, какие только природой придуманы, собраны, как по заказу, все в одну кучку: и кочкарные, и займища тростниковые, и лесные, и рямы. Все рядышком. По соседству есть озера, куда лишнюю воду можно сбрасывать из каналов. Опять же, в селе Карган народу немало проживало. Все, как-никак, подмога в трудном болотном деле. В этом самом месте и был прорыт первый барабинский осушительный канал -от Кошкобинского малого озера к Убинскому большому.

На этом генерал не успокоился. Уже через год после осушки содрали на опытном участке торфяной слой, земле не дававший дышать, отгребли его в сторонку, займище пожгли, золу раскидали по новоявленному полюшку для удобренья почвы. Посеяли овес. Сняли урожай. Доказали, что может болотная землица хлеб родить. Вот и пятая заповедь: с мечты, воплощенной в дело, надобно урожай собрать. Тогда сам в себя уверуешь, работа дальше заможется.

А дело генералу досталось многотрудное. Местность-то барабинская была ему совсем незнакома. На нее даже карт топографических не было. Местные жители - все недавние пришельцы, меряли расстоянье от дома до ближнего болота клюкой, а про озеро, что за спиной, и не слыхивали. По их разуменью, один верстень - топтать весь день, а два - дотемна не доберешься. Потому пришлось генералу такое вершить, чего и не чаял. Перво-наперво потребовалось перемерять всю местность вдоль и поперек. Это по болотам-то! Тогда и узнал, сколько земли в Ба-рабе под болотами киснет. Померяв высоту, разобрался, что природа-умница сама все загодя наметила. Словно ждала генерала мелиоративного в гости, будто знала, что ее осушать будут. Да ведь так и есть! Случалось в Барабе и прежде осушение, без всякого человечьего вспоможенья. Да не раз! Природе только подмогнуть маленько оставалось -стряхнуть с земли лишнюю воду. Подглядел дотошный генерал у барабинской природы, что нет нужды каналы в ней заново рыть. Они и так есть - в виде речек, что текут одна вдоль другой, нарисованные как по линейке. Только проросли травой от старости, подзадохлись от илистой натуги. А залегли очень даже удобно - в самом низменном месте. Оставалось всего-то дела - углубить старые речные русла, расчистить их, дать водице дорогу свободно стекать туда, где пониже - в окрестные озера или речки. Другой мелиоратор-торопыга, нашего, к примеру, времени, выбрал бы речки покруче, чтобы вода шибче бежала, грамоту похвальную скорей бы дали. А наш старатель не тратился по дешевке. Догадался он, что ежели скат у канала будет крутым, то и век будет коротким, в одночасье илом занесет. Потому, где получался канал по природе с крутым уклоном, речку такую ей назло удлиняли под тупым углом, чтоб теченье замедлить, жизнь текучую продлить. Вот по такой надобности пришлось всю Барабу в высоту перемерять, уставить мерными столбцами с указаньем, где сколько надо шею вверх тянуть. С этих отметок и рыли канал - полсажени вглубь, 5-6 в ширину. Стоячим речкам - Кондусле, Амдурманке, Убинке - определено было генеральским указом отныне течь в реку Омь, а Тандовке, Карапузу, Кожурле да Каргату - в Чановское озеро.

Некоторые речки принудил генерал сразу в две стороны течь от их срединной выпуклости. Так генеральской волей из природных речек получились каналы рукотворные, природе не в укор, людям на пользу. К большим магистральным каналам пристроили боковые канальцы, а к ним - совсем мелкие канавки. Получилась частая сеть - для осушения и рыбной ловли. Так и заладилось дело. Потекла вода, освободилась земля от лишнего водяного и торфяного бремени, отдала свое добро людям. С этого получается шестая заповедь: природу можно только по шерсти гладить. Против - разве что блох вычесывают. Ну, правда, и это надо делать, ежели развелись.

Вроде бы генералу можно было после первых успехов успокоиться. Честь соблюдена, дело свершено. Мог бы и уехать восвояси старичок с чистой совестью в стольный город Петербург - кофе пить, шептунов пускать. Дальше и без него другие люди, помельче, управились бы с барабинским делом. Так нет. Генерал в эту самую Барабу вцепился, как в любимую бабу после долгой разлуки. Десять лет подряд барабинскую землю тормошил, покуда утешился. Уже на второй, 1896-й год, разохотившись, заставил мужиков землеройных вырыть еще 112 верст каналов, приготовить для переселенцев 15 новых участков. На эти участки пригласил 3027 душ крестьян из других мест, где мужики безземельные с голодухи друг дружку пахали. Дальше - больше! В 1898 году нарыли уже 227 верст каналов, в 1899 - 213, в 1900 - 207, в 1901 - 119, 1902-169. К этому крайнему времени сдал генерал поселенцам полтора миллиона десятин барабинской землицы для 30 тысяч мужиков, коим предстояло Барабу облюдить и превратить в благодатный край. Получается заповедь седьмая: начал дело - доведи его до конца, чтоб оно за тобой не бегало. В 1903 году, освоив Центральную Барабу и расчертив все каналами, решился неспокойный генерал подаваться на севера, в верховья главных барабинских рек, туда, где черт ногу сломит, а без черта и болота не бывает. Все генералу нипочем. Осмотрел тамошние неприглядные места и решил, что земля для хозяйствования пригодная, каналы рыть можно. Задумано - сделано. У нашего генерала по-другому и не бывало. В том же году в болотах, самых непролазных, 215 верст проканавил. Обошлось еще дешевле, чем на юге. Потому что речек больше, все неглубокие, торф легче, вода не такая тухлая, а соли совсем нет.

Раскрутить это дело одному, хоть и генералу, было, понятно, не под силу. Подсобляли ему верные помощники: инженер Важеевский да работные мастера, а кроме того, могутные землекопы. Их силой вкупе с умом и настойчивостью генеральской взбудоражили Барабу болотную. Поначалу надеялся генерал обойтись местными мужиками. Да уж больно они оказались непокладистыми да хлипкими. Одни хозяйство не могут бросить. Другие непривычны для жильной болотной работы. И то! Ну-тко, поторчи день-деньской по колено в воде, от соли белый, от грязи черный, да еще на комарах, которыми Бог убил местное лето. Пришлось копательных мужичков заманивать из Рязани да Полесья, т. е. мест, где они к болотной жизни сызмальства были привычными. Были эти ребята не промах. Работать - горазды, но и цену себе знали. Пришлось им оплачивать дорогу от дома до Барабы и обратно, кормить в дороге на дармовщину и отсчитывать рабочее время не с того часу, как лопату взял, а с того, как в поезд сел. Платили этим работникам по 16—20 рублей на нос за месяц да еще кормили сверх того, сколько у них живота и совести хватит. Деньги на те времена были загребущие. Буханка хлеба 3 копейки стоила. На такие хлеба охотников набралось хоть отбавляй. Да только и остывали быстро. Многие из набранных 2-3 дней не выдерживали, сбегали. Ладно что от желающих деньгу сколотить отбою не было. Так и текли вместе сквозь Барабу вода и мужики российские.

Ну а те, что оставались, работали не за страх, а за совесть. Не поверишь, все три с лишком тысячи верст барабинских каналов, 413 тысяч кубических саженей гнилой землищи перевернула всего-то навсего сотня русских мужиков, вручную, без техники, даже без лошадей. Это же не народ - золото. Нынче такого ни за какие деньги днем с огнем не сыщешь, не то чтоб стояли в очередь к тебе за работой. Вот и восьмая заповедь: один в поле не воин, хоть и генерал. Без работящего народа ни один генерал войну не выиграет ни у другого генерала, ни у природы.

Генерал наш ценил народ, уважал и даже любил отеческой любовью. Каналы рыл не для голой науки, для людей. Он на барабинском севере за мужика душой болел не меньше, чем за дело. Там ведь что было? Воды по горло, а мужик пить просит. Болотная вода - тухлая, как яйцо пересиженное. Болезни от нее страшные. Когда пьешь - с души воротит, с живота - тоже. Вот подумал генерал, что каналы - каналами, а домашнее обустройство еще того важнее. Хоть с деньжатами у него было туговато, на все про все - 1 мильен 67 тыщ 42 рубля, а решил раскошелиться на мужичье обустройство. Иначе не станет мужик жить в Северной Барабе, закоснеет мечта генеральская мертвым торфом. Перво-наперво приказал генерал в этих гиблых местах колодцев нарыть примерно. Легко сказать! Для этого надобно было на пробу пробуравить сотни земляных скважин, чтоб воду хорошую найти и колодцы поставить не где попало, а в соответственных местах. И тут у генерала слово с делом не разошлось. Стали колодцы рыть со старательностью. Все от Жилинского колодцы были добротными. Вглубь - саженей на 5-6; срубы лесом выложены, снизу березовым, сверху сосновым. А сосну-то таскали с неблизкой железной дороги на терпеливом мужичьем горбу. Чего ради дела не сделаешь? Таких колодцев с 1900 по 1904 год соорудили ни много ни мало - 113. Но генерал попался терпеливый и настойчивый. Мужиков учил не силком, а добрым примером. Не смог сразу мужиков уговорить, что есть в Барабе хорошая вода, так сам нарыл колодцев, убедил даже неверующего Фому, что с колодцем, как с бабой, жить сподручнее. С тех пор случались в Барабе хозяева без бабы, а без колодца - нет.

Еще велел генерал гати настлать к самым пресным озерам, чтоб еще и оттуда черпать чистую воду. Подумал благодетель барабинский и о том, что мало приспособить землю под хозяйство, вырастить на ней урожай. Его еще вывезти надо. Вот бы нынешним хозяйственным генералам докумекать до такого. Опять же, урожай вывезши, продавши, на вырученные денежки потребно многое купить, довезти домой. А как? В Барабе все пути прямо, через кочки да в яму. Вот пришлось позаботиться генералу и о дорогах. Да еще на каждой навели мосты. Мосточки все по-жилински добротные, хорошего соснового лесу, 10 аршин шириной, 12 длиной, чтоб оглоблей перила не цеплять. Их таких в 1904 году было уж 104. Жаль, что генералы царские не живут по 200 лет. А то Жилинский поставил бы нам и 105-й мост. Так наш генерал беспокоился о мужике барабинском, что расписал прописью всю его жизнь: как землю пахать, чтоб родила; что сеять, в какие сроки; как за каналом следить, чтоб долго служил. Чтоб, ежели приспичит, было где пример брать, устроил генерал на Убинском озере опытную станцию. Там за показ денег не брали. Эта станция и доныне стоит, коли не закрыли. Работало на ней много знаменитых в Сибири людей. Хоть зачастую не по своей охоте, да не впустую. При такой заботливости ехали российские крестьяне в Барабу без страху и край быстрехонько заселили. А генерал, истратив на крестьян отпущенный казенный миллион, только-то 165 тысяч и оставил на зарплату себе, инженерам своим и рабочим. Не прилипло у него к рукам ни копейки. А обустройство одной десятины болотной земли обошлось в 1 рубль с копейками. Будь у Жилинского денег поболе, он бы сделал из Барабы конфетку, в рубль завернутую.

Народ, спору нет - основа всякому делу. Да только требуется народу мыслитель. Жилинский был человечище - себе на уме, а мужикам барабинским - надежа и опора. Отсюда заповедь девятая: каждый истовый человек вершит дело, угождая прежде всего собственной егозливой душе. Да только польза от этого не ему одному достается, а всем желающим. Стало быть, деловых умных людей не пугайся, не мешай им огород городить. Хоть и беспокойно с такими, зато после них остается что вспомнить, потрогать и на зуб положить. Спасибо тому, кто поит, кормит, а вдвое тому, кто хлеб-соль помнит. Вечная генералу Жилинскому память! Вот сколько заповедей набралось. Ну и будет! Больше десяти и в Библии не полагается. Чай голова-то - не заповедник. И с девятью заповедями, ежели держать их в уме и употреблять на пользу, можно разговаривать с природой по душам, жить по-семейному и уразуметь, что золото - оно и в болоте светится!

© 2007-2017 Барабинск.net      О сайте Войти Регистрация
Подождите...